На этих страничках будут помещаться рассказы мальчика Олеся. Этот мальчуган - неутомимый выдумщик и искатель приключений, который расскажет  вам обо всех  удивительных историях, произошедших с ним  в лесу,  на даче и в школе.

 

 

СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА!

Лакомясь как-то земляникой, брёл я от кустика к кустику и вышел к трухлявому пню. Пень огромный, с зелёной мшистой шапкой наверху и зияющим у самой земли дуплом. А вокруг пня - земляника, земляника, земляника... Высоко выбросила она веточки с ягодами, всё солнце в себя впитала! Опустился я на колени, но ягоды срывать не торопился: высматривал, какие поспелее...

Пню моё вторжение не понравилось, и он загудел - глухо и грозно. Заглянул я в его тёмное нутро, а там осы жильё устроили. Гнездо их висело словно летающая тарелка. Осы-инопланетяне «двигатель» включили и наполнили дупло гулом. Одна выглянула из дупла, усиками пошевелила и - «в-з-ж в-з-ж-ж...» - к моей голове. «В-з-ж-ж... вижу...» - говорит. Как по команде, её подружки из «летающей тарелки» на меня накинулись. Сначала ухо моё огнём обожгло, потом – шею…

Я про землянику сразу забыл и ринулся бежать не разбирая дороги. Ветки меня по лицу хлестали, а какая-то птичка вслед скороговоркой выговаривала: «Скатертью дорога! Скатертью дорога! Скатертью дорога!»

Вот оно какое, лето! Не всегда ласковое.

 

ЛИПОВАЯ ДАМА

Как-то на ветке липы я увидел гусеницу. Её движения меня заворожили! Гусеница словно перетекала по зелёному листоч­ку, плавно изгибая своё податливое тело. Зелёно-коричневая шубка на ней лоснилась, вспыхивая рубиновым крапом. Я осто­рожно снял гусеницу с ветки и положил себе на плечо. Как раз в это время ко мне подошла мама.

-   Прелесть! - ахнула она. - Какая роскошная дама! Как её зовут?

Слово «дама» мне очень понравилось. Гусеница действи­тельно была достойна носить столь высокий титул. Поэтому я ответил не задумываясь:

-   Её зовут Липовая дама.

-    Почему - «липовая»? - возмутилась мама. - Разве в ней есть хоть капля фальши? Она самая настоящая дама!

-   Липовая потому, что живёт на липе, - поправился я и поло­жил «даму» себе на ладонь. Гусеница мгновенно свернулась в тугой комочек. Шёрстка её сразу потеряла переливчатый блеск, а рубиновый крап стал ярче и гуще.

-  Дама смущается! Веером закрылась, модница! - пожурила мама грациозное создание.

-   Что там у вас? Не клубничка ли первая? - раздался знако­мый голос. Это была тётя Валя, наша соседка по даче. Любо­пытно стало тёте Вале и пытается она через забор разглядеть, что же у меня на ладони.

-   Клубничку мы ещё не нашли, но зато познакомились с Ли­повой дамой! - приветливо улыбнулась мама.

-   С кем познакомились? - привстала на цыпочки тётя Валя.

Я поднял ладонь повыше. Липовая дама сложила веер и за­струилась по моей руке.

-  У тебя гусеница? Правильно, Олесик! Собирай их, ненасыт­ных. Всю капусту продырявили! - пожаловалась тётя Валя.

-   Ей не нужна капуста. Она на липе живёт, - буркнул я.

Тётя Валя сделала вид, что не слышит.

- Тёплой водичкой с мыльцем капусту опрыскала, вот гусени­цы и разбежались кто куда. На липе, знать, спрятались... Разда­ви её, Олесик, или давай я сама, - с готовностью протянула че­рез забор руку «капустная» соседка.

Я молча покачал головой и ушёл в дом. Тётя Валя ещё долго рассказывала маме про свою капусту. Улыбки на мамином лице больше не было.

Вечером по совету мамы я отнёс гусеницу в лес. Вдруг тётя Валя ночью нашу липу обольёт водой с мыльцем?

А молодая липка на полянке будто ждала свою даму, протяги­вая ей веточку. Гусеница ловко соскользнула с моей ладони и на­рядным ожерельем украсила тонкую зелёную шейку листочка. Дама вернулась в своё королевство!

Я стоял рядом, думая о том, что лето подарит гусенице крылья и превратит в разноцветную бабочку. Жаль, что не уз­наю тогда Липовую даму среди других легкокрылых красавиц!

 

СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ

С рыбалки мы вернулись в прекрасном расположении духа. Всё кипело у нас в руках. Скоро закипела и каша в походном ко­телке. Папа, как журавль носом, потыкал в неё ложкой и поста­новил:

-   Готова! Неси сгущёнку!

Я подбежал к берёзке, на сучок которой, спасая от муравьи­ного нашествия, подвесил утром голубенькую банку. Сучок был пуст...

-  Папа, банка исчезла! - громко закричал я.

Папа с деревянной ложкой в руке обошёл берёзку. Потом мы водили вокруг неё хоровод вместе. Банка бесследно исчезла!

-   Не могли же муравьи её в свой муравейник унести? - недо­умевал я.

-  След! Я нашёл след! - закричал вдруг папа и присел на кор­точки.

-  Чей след?

-   Банки со сгущёнкой!

Я подбежал к нему и заглянул через плечо. На мшистой дернине красовалась лужица сгущённого молока, переходящая в руче­ёк. Ручеёк привёл нас к бабе-яге - большой коряге, угрожающе выставившей свои костлявые руки. Голубенькую наклейку на бан­ке я заметил сразу. Потянулся к ней, но та вдруг... захлопала сво­ими маленькими крылышками, словно попыталась взлететь!

В банке со сгущёнкой мы обнаружили перепуганную синичку. Она, бедняга, увязла в липком молоке обеими лапками и хвос­тиком, а брюшком приклеилась к стенке. Сложив крылышки парашютиком, птичка безуспешно пыталась освободиться от мо­лочного плена...

Папа осторожно извлёк перемазанную синичку из банки-ло­вушки и стал разглядывать слипшиеся птичьи пёрышки.

-   Мы тебе сейчас баньку организуем, голубушка! - ласково пообещал он синичке.

В кастрюльке с тёплой водой мы как следует выкупали синич­ку, завернули её в полотенце и отнесли в избушку сушиться. И наконец-то, после всех хлопот, присели отдохнуть.

-  Ну и денёк, - сказал папа. - Я думал, что мы в тайге - гости. Оказывается, всё наоборот: это к нам таёжные гости валом ва­лят! То муравьи, то куницы, то синицы... Кто бы мог подумать!

 

ШУТОЧКИ

Мы потихоньку обживались в тайге. Тайга тоже к нам присма­тривалась, а иногда даже шутила. Таёжные шутки разные! Быва­ют смешные, но случаются и... очень смешные! Посудите сами.

Однажды, усталые, брели мы с папой по берегу таёжной реч­ки. Только собрались отдохнуть, как папа заметил большое гнездо на сосне, что росла на противоположном берегу. Он ска­зал мне:

- Побудь здесь, передохни. Я мигом вернусь, - и заспешил к перекату, где бурлило мелководье. Я остался один и принялся подыскивать удобное местечко, чтобы присесть. Ноги меня едва держали. Вдруг за моей спиной в кустах раздался треск. «Папа, наверное, вернулся...» - подумал я и обернулся на шум. «Папа» высунул из кустов нечёсаную голову и стал принюхиваться. Я по­тёр глаза. Во-первых, если это папа, то где его очки? Во-вторых, чего тут принюхиваться, когда папа меня и так знает?

Испугаться я не успел. Просто сел на землю там, где стоял. Зато медведь, а это был именно он, здорово напугался! Через кусты так ломился прочь, будто не меня увидел, а пещерного че­ловека с копьём и дубинкой! Не успел треск стихнуть, как на противоположном берегу ивняк зашевелился. Тут уж я не стал ждать, кто первым напугается. Скачками по отмели пустился бежать. Куда только усталость подевалась! А настоящий папа из ивняка спрашивает:

-  Ты куда? Кого там ловишь?

-  Бабочку! – отвечаю я ему, а у самого сердце хоть из пяток доставай!

Вот какие у тайги шуточки, не соскучишься!

 

МОНЯ - УТРЕННИЙ МЕДВЕДЬ

Однажды летом мы с Виталиком решили испытать самих се­бя. Но в дачном посёлке испытания на дороге не валяются, а мы мечтали о настоящей проверке характера.

Решение пришло мне в голову случайно. Я увидел, как папа возится с застёжками на палатке, и мне всё стало ясно. Мы должны переночевать в палатке! В лесу! Одни!

Виталику моё предложение понравилось. И взрослых уда­лось довольно быстро уговорить. Место для ночлега мы выби­рали вместе с папой. Он предложил поставить палатку на опуш­ке: и дом рядом, и комаров поменьше. Я же решительно не согласился. Во-первых, опушка - это не лес. Во-вторых, от ко­маров у нас есть мазь. В конце концов выбор пал на лесную по­лянку. От полянки расходилось две дороги: одна - в соседнюю деревню Назаровку, другая - вообще неизвестно куда. Поляну окружали рослые берёзы и ели, а всё свободное пространство между ними заполняли молодые рябинки и кусты лещины. Папа остался доволен.

- Весёлое место! - сказал он. - Солнце и птицы раненько разбудят!

Устраиваться на ночлег мы отправились засветло. С собой взяли палатку, два спальных мешка, фонарик, спички и хлеб. В последний момент мама запихнула в наш рюкзак шерстяное одеяло - на случай резкого похолодания.

Лагерь разбили быстро. Когда папа пришёл с последней проверкой, у нас уже горел костёр, а мы хлеб на веточках под­жаривали. Папа принёс картошку и, пока она пеклась в горячей золе, посидел с нами у костра. Горячая картошка была на ред­кость вкусной!

Вскоре стало темнеть, а уходить папе явно не хотелось. Я на­помнил ему, что испытание предназначено для двоих, а не для троих. Только тогда он с сожалением расстался с костром, и мы с Виталиком остались одни. Темень так и полезла со всех сто­рон! Костёр сражался с ней до последней сухой ветки, но вдруг вспыхнул в последний раз и померк: только угольки перемиги­ваются. Виталик сразу фонарик включил, и мы в палатку залез­ли. Устроились себе в спальных мешках и лежим, как космонав­ты в скафандрах.

Виталик полежал, полежал да и завёл разговоры про оборот­ней. И зачем только он про них вспомнил?

-     Время для них подходящее, - говорит. - И место тоже: глухое.

Я его успокаивать начал:

-     Оборотни только в полнолуние выходят.

А Виталик спрашивает:

-     Сегодня луна какая?

-     Не знаю, - отвечаю. - Не заметил.

-      Посмотреть бы, - говорит Виталик и к окошку тянется. По­бодал, пободал головой брезентовое полотно и опять лёг.

-     Не видно, - говорит, - ничего. Надо из палатки вылезать.

-     Ну вылезай, - говорю я ему.

А он в ответ:

-     Может быть, ты? С твоего боку удобнее.

Я разозлился:

-      Не придумывай... Бока одинаковые. Тебе луна нужна, ты и вылезай!

Виталик сразу успокоился. Фонарик включил и в карманчик рядом с окошком поставил.

-      Пусть горит. Со светом ничего мерещиться не будет, - предложил он.

Так мы и уснули под охраной глазастого фонарика.

Проснулся я как будто от толчка. Глаза открыл - светло. Па­латка вся в солнечных зайчиках. Птицы щебечут без умолку: ут­ро. Выдержали мы испытание! Только я хотел Виталика разбу­дить, слышу - кто-то рядом ходит: шух-шух... шух-шух... И вздыхает тяжело: «уф-ф-ф... уф-ф-ф...» А потом чем-то хрум­кает: хрум-м-хрум-м...

Я притих. А за палаткой опять: шух-шух... хрум-м-хрум-м... Медведь, что ли? Чем он так хрумкает? Может, корешки жуёт? Что же делать? Мысли в моей голове заметались, как молнии. Перво-наперво, нужно застёжку на спальном мешке расстег­нуть. Иначе из него не вылезешь, когда медведь к нам пожалу­ет. И Виталика надо скорее разбудить.

А Виталик просыпаться не хочет. Я трясу его за плечо, а он только улыбается! Думает, наверное, во сне, будто бабушка его на блины с вареньем приглашает! Кое-как Виталика разбудил. А он, как только о медведе услышал, сразу улыбаться перестал. Спрашивает меня шёпотом:

-     Медведь большой?

Я ему в ответ:

-     Слышишь, какие шаги тяжёлые? «Шух-шух...» И хрумкает громко: «Хрум-м-хрум-м...» Значит, зверина будь здоров!

-     Зачем он пришёл? Светло же... - удивился с мелкой дро­жью в голосе Виталик.

-     Наверное, это утренний медведь. Корешки ему видно, ког­да светло. Ничего страшного: наестся и уйдёт.

-    Ага, - кивает Виталик. - Летом они не нападают.

Только он это сообщил, медведь - сразу к палатке: шух-шух- шух! Даже хрумкать перестал. А потом, видать, лапой за растяж­ку зацепился: палатка затряслась и набок съехала.

Мы выскочили из мешков. У Виталика глаза дикие стали, у меня сердце где-то под языком колотится. Вдруг слышим вы­стрел: бац!» И голос - громкий да хриплый: «Моня, не балуй!» Второй выстрел: бац! Мы из палатки - пулей. Смотрим, на поля­не коровы ходят, а совсем рядом стоит здоровущий бык и крас­ным глазом на нас косится. Мы - опять в палатку. А пастух кну­том ещё раз щёлкнул и кричит нам:

-     Ребятишки, не бойтесь! Моня - смирный! Не тронет!

А Виталик в окошко смотрит, и плечи у него подрагивают.

-     Ничего себе, Моня! - говорит. - Покруче утреннего медве­дя будет!

На поляне опять: шух-шух... шух-шух...

Я кричу:

-     Моня вернулся!

Мы опять - на четвереньках - к выходу. А это не Моня, а хрип­лый пастух головой в окошко тычется и спрашивает:

-     Ребятишки, вы что, сомлели? Моню я отогнал. Не бойтесь!

Потом он нас лесными орехами угощал и долго ещё про Мо­ню рассказывал, какой он хороший да пригожий: краса и гор­дость Назаровки!

Когда же Монин телохранитель узнал, что мы одни в лесу но­чевали, очень удивился и парнями нас назвал. Так и сказал: - Отчаянные вы парни!

 

БАБУШКИН КОЗЛИК

Утром нас ждала потрясающая новость. Её привёз дядя Лё­ша. Он спрыгнул с трактора и сразу выложил:

-     В перелесках косулю видел! Вот красавица! Уставилась на мой трактор и смотрит. Не шелохнётся, словно из камня высе­чена! А потом как молния помчалась...

Мой папа сразу оживился:

-    Надо бы походить по закрайкам полей. Косули любят такие места...

На этом разговор про косулю закончился. Дядя Лёша отпра­вился завтракать. А мы с Максимкой, взволнованные неожидан­ным известием, продолжили обсуждение.

-      Косулю на приманку можно выманить, - горячился Мак­симка.

-      Соли надо насыпать. Косули и олени любят соль лизать. Для них специально в лесу соль кучкой насыпают, - авторитетно рассуждал я.

-     Не годится, - отрезал Максимка. - Откуда косуля про соль узнает? Приманка должна быть такая, чтобы она её сразу обна­ружила.

-     Нужна ещё одна косуля. Привязать её в лесу, чтобы крича­ла. Первая косуля услышит свою подружку и прибежит как ми­ленькая. Но второй косули у нас нет и не будет, - с сожалением заметил я.

-     У нас - нет, а у бабы Шуры есть. Козлик её целыми днями мекает, просто надоел... Она даже имя ему присвоила: Мека. Выйдет на крыльцо и зовёт: «Мека! Мека! Иди скорее домой, я тебе листиков капустных припасла!»

-      Не придёт косуля к козлику. Он мекает, а косули лают. Их лай на собачий похож, мне папа рассказывал, - засомневался я.

-      Придёт, - не сдавался Максимка. - Косуля подумает, что маленький косулёнок её зовёт. Маленькие все мекают, как ба­бушкин козлик.

-     Баба Шура своего козлика нам не даст. Скажет, что его вол­ки в лесу съедят.

-      Это точно. Ни за что не даст! Нам лучше потихоньку козли­ка взять, чтобы она не знала. Это же быстро. Приведём его в лес, на полянке привяжем. Козлик начнёт мекать, тут и косуля прибежит... Мы посмотрим, какая она красавица, и вернёмся с козликом обратно, - предложил Максимка.

-      Риска много... А если баба Шура увидит нас с козликом? Что тогда будет?

В ответ Максимка беззаботно махнул рукой:

-      Ничего не будет! Она не узнает. Баба Шура днём поспать любит. Прежде чем лечь, она занавеску на окне задёргивает, чтобы свет не мешал.

Максимка оказался прав. Часа за два до обеда занавеска на окне задёрнулась. Мы отправились за козликом.

Козлик белым сугробиком лежал на зелёной травке. Време­нами он поднимал голову и тоскливо мекал: «ме-е-е... ме-е-е... ме-е-е...» Максимка поднатужился и вытащил из земли берёзо­вый колышек, за который была привязана металлическая це­почка. Перехватив цепочку покороче, Максимка потащил козли­ка в лес, а я поспешил следом.

У берёзовой рощи Максимка передал мне цепочку и объ­явил:

-     К сосновым полянам пойдём. Там косуля прогуливается.

Когда дошли до полян, Максимка воткнул колышек в землю и пристукнул для надёжности ногой.

-     Порядок! Пусть козлик мекает, а нам спрятаться надо.

Мы притаились за большой кучей сухих сосновых веток, за­ботливо собранных кем-то у самой кромки обрыва.

Козлик принялся шустро щипать травку.

-     Смотри, ему в лесу понравилось. Возле дома с утра до вече­ра мекал, а здесь примолк. А вдруг он вообще будет молчать? - забеспокоился я.

-     Сейчас замекает. Наестся и начнёт мекать, не сомневайся.

Может быть, костёрчик разведём? У меня спички есть.

-     Нельзя. Косуля огня испугается, не подойдёт, - выразил я сомнение.

-      Подойдёт. Коза есть коза, дикая она или домашняя. Козе костёр не страшен, - успокоил меня Максимка и взялся ломать сухие ветки.

Поплыла вверх тонкая струйка сизого дыма. Налетел вете­рок, и пламя с весёлым треском пошло гулять по сушняку.

-     Хорошо! - сказал Максимка. - Мы теперь, как настоящие охотники.

-    Да, - согласился я, - только без добычи.

-     Сейчас и добыча прибежит. Слышишь, козлик замекал?

Мы завертели головами налево и направо: козлик всё мекал да мекал, а косуля не спешила на его сиротливый зов.

-     Что же ей, совсем не жалко косулёнка? - возмутился Мак­симка. - Почему она не торопится?

-     Может быть, не слышит? - Я поднялся с земли и подошёл к обрыву. Максимка присоединился ко мне. На минутку мы за­были про козлика, а когда повернулись к нему, замерли от ужа­са. Ни козлика, ни цепочки, ни берёзового колышка на полянке не оказалось.

-     Вот оголтелый! Наверное, колышек выдернул и домой по­бежал, - расстроился Максимка. - Может быть, он на поле па­сётся?

Мы поспешили к полю и увидели целую процессию: баба Шу­ра, дядя Лёша, мой папа, тётя Валя и дедушка. Мы замерли на месте в ожидании своей участи.

Первым примчался, хлопая ушами по спине, мой любимец Чок. По-видимому, он воспользовался всеобщей суматохой и улизнул из дома. Он бросился ко мне на грудь, но мне было не до нежностей. Рядом с нами выросло лицо дяди Лёши. Максим­ка сразу кисло заулыбался и промямлил:

-     Мы здесь козлика ищем...

-     Откуда вы знаете, что козлик пропал? - жёстко спросил дя­дя Лёша.

-    Он с нами был... Мы косулю подманивали... Козлик мекал- мекал, а потом куда-то исчез, - лепетал Максимка, не поднимая глаз.

Подоспевшая баба Шура запричитала:

-     Куда козлика подевали, окаянные? На погибель сюда его привели, на волчий праздник?

Дедушка, пытаясь разрядить обстановку, сразу внёс дельное предложение:

-    Собаку надо пустить по следу. Чок козлика враз отыщет!

Папа сделал строгое лицо и приказал Чоку:

-     Искать!

Чок послушно бросился вперёд и заметался челночком вдоль опушки, повиливая коротким хвостиком. Потом его хвостик сильно задрожал.

-     Чей-то след нашёл. И след «горячий», вон как волнуется! - обрадовался папа.

Все стали с надеждой следить за Чоком, который старатель­но тыкался носом в землю и даже похрюкивал от усердия. По­кружившись на одном месте, он уверенно потрусил к зарослям иван-чая и скрылся в них. Раздался сдавленный короткий лай, и из зарослей вылетела некрупная буро-рыжая птица. Она неуклюже взмахивала крыльями, будто те были тряпочные, а длинные ноги свесила вниз. Пролетела по пологой дуге мет­ров сорок и плюхнулась в кустарник.

-       Коростель! - радостно воскликнул папа. - Молодец, Чок! Отличная работа!

Тут баба Шура не выдержала:

-      Хватит, робята (так она и сказала - «робята»), баловством заниматься! Козлик - дело серьёзное. Он у меня заштрафованный...

-      Застрахованный? - переспросил дядя Лёша. - Страховка большая?

-      А то... На три тысячи рубликов, шутейное ли дело... - В го­лосе бабы Шуры одновременно прозвучали и гордость за коз­лика, и предупреждение похитителям.

-     Да, - сказал мой папа, - шутки здесь неуместны. Надо ис­кать козлика, пока не поздно.

-      Он на своё имя откликается. Так что вы, робята, покрики­вайте, - посоветовала баба Шура.

-     А как его величают? - уточнил папа.

-     Мека! - в один голос сообщили мы с Максимкой.

-    Ну, что же... Разделимся на па­ры и начнём поиски, - предложил папа. Максимка сразу метнулся к нему. Дядя Лёша погрозил вслед кулаком:

-       Смотри, мекай как следует! Чтобы не только козлик, но и я тебя слышал!

Максимка согласно закивал го­ловой. Я отправился в паре с дядей Лёшей, дедушка - с тётей Валей, а баба Шура осталась на опушке.

Через минуту сосновые полянки замекали на все голоса.

-       Мека! Мека! Мека! - громче всех вопил Максимка, помнящий строгий наказ дяди Лёши.

-       Мек! Мек! Мек! – коротко взмекивал дедушка, а тётя Валя вторила ему нараспев:

-       Ме-е-е-ка-а-а-а... Ме-е-е-ка-а-а...

Скороговоркой частил мой папа:

-     Мека-мека-мека-мека-мека...

Такого концерта козлик, наверное, ни разу в жизни не слы­шал. Сколько «родственников» у него в лесу объявилось!

Скоро мы все так намекались, что языки не ворочались. Из нашего славного хора один за другим выпадали исполнители. Замолчал дядя Лёша, затем перестала «душевно» мекать тётя Валя. Смолк и Максимка. Оборвалась замечательная козлиная скороговорка моего папы. Дольше всех взмекивал дедушка. На­конец наступила тишина. В этой тишине особенно громко про­звучал лай Чока.

-     Ёжика, наверное, раскопал, - сказал дядя Лёша.

-     Может быть, посмотреть, что там? - предложил я.

-    Давай... - устало махнул он рукой.

Лай Чока, как маяк, вывел меня чуть подальше от того места, где поднялся коростель. Раздвинув густые стебли, я увидел потрясающую картину. В яме, запутавшись в цепочке, сидел коз­лик, а вокруг него с лаем приплясывал Чок.

-     Мека нашёлся! - завопил я во весь голос.

К месту события стали подтягиваться участники спасатель­ной экспедиции. Прибежал раскрасневшийся Максимка и обо­звал козлика козлятиной. Дядя Лёша молча распутал цепочку и вытащил Меку на свет божий. Папа уважительно тряс лохматую лапу Чока и благодарил за отличную работу.

-    Я же говорил - отыщет! Он этого козлика знает! - торжест­вовал дедушка.

Баба Шура даже прослезилась. Потом вытерла платком гла­за и сказала, обращаясь к нам с Максимкой:

-    Ладно, робята... Я на вас не в обиде, бог с вами... - и, опи­раясь на свою скороходную палку, повела козлика домой.

Дядя Лёша пригладил взмокшие волосы и с досадой крякнул:

-      Целый час промекали... Ну, Максим, теперь ты у меня коз­ликом попрыгаешь! Я с тобой ещё поговорю!